Телефон лежит на кухонном столе экраном вверх. Марина не смотрит на него, но знает, что он там. Она помешивает гречку, хотя та давно готова — просто чтобы занять руки. За окном октябрьский вечер, третий этаж, фонарь мигает, как всегда мигал, сколько она здесь живёт. Запах варёной крупы, тихое шипение газа, далёкий звук трамвая — всё на своих местах.
Имя на экране: «Мама».
Она не видела его три года. Не на экране — в жизни. Последний раз на похоронах дяди Феликса, Самара, февраль, мороз под двадцать пять. Они стояли у гроба в двух метрах друг от друга, и Марина смотрела на свои сапоги. Разговора не было — только кивок при встрече, и кивок на прощание. Этого хватило обеим.
После того февраля они не звонили. Марина думала иногда: надо бы написать. Но писать значит начинать — а начинать значит признавать, что пауза была слишком долгой, а это тяжело. Проще молчать дальше.
Телефон вибрирует снова. Третий звонок.
Марина снимает сковороду с огня и берёт трубку.
— Алло. — Собственный голос звучит незнакомо. Суховато, как будто она отвечает по работе.
— Маришка. — Мать делает паузу — всегда делала, проверяла: слушают или нет. — Я просто так.
«Просто так» — это никогда не просто так. Марина это знает. Она садится на табурет.
— Как ты? — спрашивает она.
— Нормально. Давление вот, — говорит мать. — Врач прописал что-то новое.
— Помогает?
— Не знаю ещё. Пью третью неделю.
Молчание. Марина слышит, как мать дышит в трубку, — ровно, чуть тяжелее, чем раньше. Или это кажется. Три года — это много, голос мог измениться. Или не голос, а сама Марина, которая теперь слышит в нём то, чего раньше не замечала.
Она думает о детстве. Четвёртый класс, температура тридцать девять, она лежит под двумя одеялами, и мать сидит рядом, читает вслух «Капитанскую дочку» — монотонно, без выражения, просто чтобы голос был рядом. Тогда этого было достаточно. Голос, рядом, не уходит. Марина засыпала под этот голос и просыпалась — мать всё сидела.
Когда всё изменилось — она не может назвать момент. Не было одного события. Копилось. Слова, которые были сказаны не так. Решения, которые мать принимала за неё, пока Марина была достаточно взрослой, чтобы злиться, но недостаточно — чтобы объяснить. Потом Марина переехала, и объяснять стало не нужно: дистанция сама всё решила.
— Ты ела сегодня? — спрашивает мать.
Вот оно. Это её способ. Не «прости» и не «я скучаю» — «ты ела». Марина знает этот язык. Три года не слышала — и сразу узнала.
— Ела, — говорит Марина.
— Что?
— Гречку варила.
— А. — Пауза. — Гречка полезная. С маслом ела?
— С маслом.
— Хорошо.
Марина смотрит в окно. Фонарь мигнул и погас — совсем. Теперь только темнота и отражение кухни в стекле. Она видит себя — растрёпанную, в старом свитере, с телефоном у уха.
Она думает о том, что могла бы сказать. О переезде, который случился два года назад и о котором мать узнала от тёти Нади, не от неё. О новой работе — наконец нормальной, не то что раньше. О фикусе на подоконнике, который она купила в прошлом месяце и который, вопреки всему, не умер. Маленькие победы, которые некому было рассказать, потому что некому — это был её выбор, и она его сделала.
Но между ними стоит что-то, у чего нет имени. Не один разговор и не один год — накопленное, слоями, как известковый налёт на кране. Мать никогда не умела говорить напрямую. Марина научилась не ждать. Они обе научились чему-то неправильному, и теперь это неправильное стало привычкой.
— Мне надо идти, — говорит Марина. Никуда идти не надо. Гречка стынет.
— Да, конечно, — отвечает мать. Слишком быстро, как будто тоже ждала этих слов. — Ты позвони, если что.
— Позвоню.
— Ладно. Береги себя.
— И ты.
Она кладёт телефон. Сидит, не двигаясь, минуту или две. Потом встаёт, открывает окно — октябрьский воздух входит сразу, пахнет мокрым асфальтом и прелыми листьями. Марина стоит у окна и дышит.
Фонарь снова горит. Кто-то починил или сам по себе — она не видела.
Она думает: мать позвонила. Это что-то значит. Она пока не знает, что именно — хорошее или просто факт. Но звонок был, и она ответила. Этого, может быть, достаточно для начала.
Гречка совсем остыла. Марина идёт разогревать.
