Картонная коробка стоит в углу прихожей уже две недели. Альбина обходит её каждое утро, каждый вечер — когда идёт на кухню, когда возвращается в комнату. Соседка Рита встретила её у почтовых ящиков и спросила: «Когда заберут?» Альбина сказала: «Скоро». Это было десять дней назад.
Дима попросил передать вещи через общих знакомых — сам не хотел приходить, она согласилась не раздумывая. Так проще. Меньше разговоров, меньше всего того, что бывает при встречах после.
Сегодня суббота. За окном дождь — не сильный, но упрямый, с утра. Альбина встала в девять, выпила кофе, посмотрела телефон. Потом пошла в прихожую и села на пол рядом с коробкой. Просто так. Без плана.
Открыла.
Сверху — зарядник от телефона, которого уже нет: старая модель, несовместимая. Бритвенный станок в целлофановом пакете — новый, почти, три лезвия использовал. Книга по истории Казахстана с закладкой — страница двести сорок семь, середина. Альбина смотрит на закладку: обёртка от леденца, красная. Она никогда не знала, что он читал историю. Никогда не спрашивала, что он читает вообще. Были другие разговоры — про деньги, про планы, про то, кто забыл оплатить коммуналку.
Под книгой — конверт. Белый, не запечатанный, без марки. На нём её имя: «Альбина». Почерк Димы — крупный, чуть наклонённый вправо, буква «А» всегда с лишним завитком.
Она смотрит на конверт долго. Потом достаёт лист.
Письмо написано от руки. Датировано тремя годами раньше — начало октября, они тогда ещё жили вместе. Она вспоминает тот период: она работала допоздна, приходила домой усталая и раздражённая, он спрашивал «как день?», она отвечала «нормально» и шла в душ. Он ждал — она это видела, но не знала, чего именно он ждёт, и не спрашивала.
Он писал: что любит, как она смеётся над старыми советскими фильмами — громко, некрасиво, запрокидывая голову. Что скучает по ней, даже когда она дома, — она была рядом, но как будто за стеклом. Что не умеет говорить это вслух — слова не находятся, выходит либо слишком серьёзно, либо не то. Что боится, что она ушла куда-то далеко внутри себя, и он не знает, как её позвать. Что хочет попробовать — если она тоже хочет.
Письмо было написано. Но не отдано.
Альбина сидит на холодном ламинате в прихожей и держит лист обеими руками. Читает второй раз. Третий. Слова не меняются.
Она думает о том вечере — каком именно, не вспомнить, их было много похожих — когда он сказал: «Нам надо поговорить». А она ответила: «Не сейчас, я устала» — и ушла в спальню. Сколько таких вечеров было? Она тогда думала: он всегда хочет о чём-то говорить, а она хочет тишины. Казалось, это принципиальная несовместимость. Теперь она думает: может, он хотел говорить именно о том, что написал в этом письме.
Может, и она хотела это услышать. Просто не знала.
Она складывает лист обратно. Кладёт конверт в коробку, сверху — на книгу. Закрывает крышку.
Встаёт. Идёт на кухню, ставит чайник. Смотрит на дождь за окном — он не прекратился, всё тот же, упрямый.
Можно было бы написать ему. «Я нашла письмо». Или: «Я была неправа». Оба предложения — правда. Но правда, которая пришла через три года после, — это уже другая правда. Она не лечит, она только называет.
Чайник закипает. Альбина наливает воду в кружку.
Телефон она не берёт.
Коробку заберут в понедельник. Письмо она оставит у себя. Зачем — пока не знает. Но выбросить не получится.
