Дом, ещё недавно наполненный маминым смехом, тихими разговорами, запахом хлеба и горячего молока, вдруг опустел. Стены будто стали шире, потолок — выше, а ночи — бесконечными. Вечером, когда за окном поднимался ветер и завывала тайга, мы прижимались друг к другу на узкой кровати и молчали. Я боялась даже дышать громко — вдруг кто-то услышит и придёт.
Соседка тётя Глаша заходила раз в день. Принесёт кастрюльку супа, затопит печь, быстро оглянется — живы ли — и спешит обратно: хозяйство, скотина, дети. Она не была злой, просто жизнь в селе не позволяла долго задерживаться у чужих.
— Держитесь, девки, — говорила она, надевая тулуп. — Отец скоро вернётся.
А я тогда не понимала, что значит «скоро». Мне казалось, что это бесконечность.
Мне было шесть. Сестре Лизе — четыре. Оленьке — несколько недель.
Каждый день был похож на предыдущий. Мы топили печь как умели — кидали щепки, старались не устроить пожар. Я кормила Лизу остатками каши, поила её тёплой водой. С Оленькой было страшнее всего: она плакала почти всё время. Я не знала, как правильно держать младенца, как её укачивать, как кормить. Иногда она засыпала у меня на руках, и я сидела, боясь пошевелиться.
Ночью мы часто просыпались от её крика. Тогда я вставала, закутывала её в старое одеяло, ходила по комнате, напевая обрывки колыбельных, которые помнила от мамы.
Я быстро повзрослела.
На третий день кончился хлеб. Мы доели последнюю картошку, и мне стало по-настоящему страшно. Я надела старую мамину шаль, взяла Лизу за руку и пошла к тёте Глаше.
— Тётя, — прошептала я, — у нас нет еды…
Она молча открыла дверь, втянула нас внутрь и долго смотрела, как мы едим горячую похлёбку. Потом тихо сказала:
— Господи, да что ж это за беда…
С этого дня она стала приходить дважды. Иногда оставляла кусок хлеба или кружку молока. Иногда приносила старые вещи для Оленьки. Но больше она сделать не могла.
Прошла неделя.
Мы начали замерзать. Дрова подходили к концу, а рубить новые было некому. Я пробовала таскать щепки из сарая, но руки быстро уставали. Иногда мы спали в одежде, прижавшись друг к другу.
В одну из ночей Оленька вдруг замолчала.
Я подскочила, схватила её, стала трясти.
— Оля… Оленька…
Она дышала, но так слабо, что я испугалась до потери сознания. Я разбудила Лизу, и мы вдвоём, плача, побежали к тёте Глаше.
Соседи подняли всё село.
Пришла фельдшер, закутала Оленьку, дала какое-то лекарство, долго слушала её дыхание, потом сказала:
— Истощение. Если бы ещё день — не спасли бы.
В тот же вечер в село отправили весточку отцу.
Он примчался через трое суток.
Я помню этот день так, будто он был вчера. Скрип саней, топот валенок на крыльце, тяжёлое дыхание. Дверь распахнулась, и на пороге стоял отец — осунувшийся, заросший, с покрасневшими глазами.
Он молча упал на колени и обнял нас всех сразу.
— Простите… простите меня, девочки…
С этого дня всё изменилось.
Отец понял, что так продолжаться не может. Он продал старую лошадь, часть инструментов, занял денег и снова поехал свататься — уже не к учительнице, а к вдове Марии Степановне, женщине молчаливой, с тяжёлым взглядом и грубыми руками.
Она согласилась не сразу.
— Мне не муж нужен, — сказала она. — Мне хозяйство держать. Если хочешь — бери меня такой, какая есть.
Отец согласился.
Так в нашем доме появилась мачеха.
Она не была злой. Но и ласковой тоже не была. Всё делала правильно, чётко, без сантиментов. Кормила, мыла, штопала, работала от зари до зари. Нас не била, не ругала, но и не обнимала. Мы были частью хозяйства — не лишней, но и не главной.
— Работать будете — сыты будете, — говорила она.
Я рано научилась доить корову, колоть дрова, стирать бельё в ледяной воде, варить кашу, носить воду из колодца. Лиза помогала, как могла. Оленьку растили всем домом.
В школу я пошла позже всех. Учительница долго уговаривала отца.
— Девочка умная, нельзя её дома держать.
Но дома были нужны руки.
Только в девять лет я впервые села за парту.
Мне было трудно. Дети смеялись над моей старой одеждой, над тем, что я плохо читаю, что путаю буквы. Но я терпела. Учёба стала моим спасением.
Я читала всё, что находила. Старые газеты, рваные книги, чужие тетради. Читала по ночам при коптилке, пока мачеха не видела.
В пятнадцать лет я уехала в город — в училище. Работала уборщицей, жила в общежитии, ела хлеб с водой. Но была свободной.
Отец умер, когда мне было восемнадцать. Сердце. Тайга, мороз, тяжёлая работа.
Мы с Лизой и Оленькой остались одни — уже взрослыми, но всё равно сиротами.
Я взяла ответственность на себя.
Работала, училась, подрабатывала. Лиза окончила техникум, Оленька — школу. Я стала для них и матерью, и отцом.
Иногда ночами мне снилась мама.
Она стояла у окна, гладила меня по голове и говорила:
— Ты справилась.
Прошли годы.
У меня появилась своя семья. Муж — спокойный, надёжный человек. Двое детей. Дом, в котором всегда пахнет хлебом.
Каждый раз, когда я слышу, как они смеются, у меня сжимается сердце. Потому что я знаю цену этому смеху.
Лиза уехала за границу. Оленька стала врачом.
Мы часто собираемся вместе. Готовим, смеёмся, вспоминаем прошлое.
И каждый раз, поднимая бокал, я говорю:
— За маму. За ту, которая научила нас любить.
Эпилог
Теперь мне шестьдесят.
Я часто сижу у окна, глядя на падающий снег, и думаю: если бы тогда, в ту страшную зиму, мы не выстояли — не было бы всего этого.
Не было бы моих детей. Моих внуков. Моего дома.
Сиротство — это не отсутствие родителей.
Это пустота внутри, которую приходится заполнять собой.
И я заполнила.
Любовью. Терпением. Силой.
И теперь точно знаю: человек может пережить всё. Если в нём живёт память о тех, кого он любил.
